2. Утраченный покой - 13

Серия Divinitas

Индекс материала
2. Утраченный покой
2
3
4
5
6
7
9
11
12
13
14
Все страницы


– Шон… Шон, вы с Тони…
– Наворотили дел, – сокрушённо произнёс он. – Прости…
– Шон! – вскричала я. – Вы воины, сильные и смелые, как вы можете подчиняться мне? Мне, дуре, не сумевшей защититься даже от того, кто клялся не вредить?
Своим криком я разбудила Тони, он тяжело скатился с кресла и подполз на четвереньках. «Он ещё слишком слаб…»
– Хозяйка, не смей, слышишь, не смей себя ни в чём винить, – хрипло потребовал он.
– Да, – поддержал его Шон, он впервые твёрдо возразил мне, пусть и так кратко. – В том, что произошло, нет твоей вины. Никакой. Только Седрика. Ты могла ему доверять, любой бы ему доверял на твоём месте, а он предал. Надругался и искалечил.
Я сдавила виски.
– Нет. Нет, Тони, замолчи. Я и так сдерживаюсь, чтобы не пожелать ему смерти и не убить.
– Смерть врага не всегда лучший выход, – поддержал меня Шон.
Тони лишь презрительно фыркнул, не понимая, о чём это мы, но подчинился моей просьбе.
– Не хочешь проклинать – не проклинай, но оправдывать его – это полный идиотизм.
– Я не оправдываю, – зло вырвалось у меня.
– Тогда не вини себя ни в чём. Ты наша хозяйка, наш вожак.
– Я недостойна…
– Ты недостойна? – взревел Тони. – А кто достоин? Седрик, пинающий подыхающего за него Румана? Видящий в своих волках лишь безмозглых послушных псов? Кто? Ты о каждом из нас заботилась, как мать, не требуя, чтобы мы лизали тебе ноги. Принимала нас такими, какие мы есть, не унижала и не играла с нами. Кому ещё подчиняться? За кого биться? Кого защищать? Если не тебя… – тихо окончил он, вымотанный этой вспышкой.
– Не дури, хозяйка, – еле слышно попросил он, укладывая голову мне на колени, – и скорее приходи в себя.
Я плакала, не в силах что-либо сказать.
– Ты глава нашего клана, – заговорил Шон. – Мы твои руки, правая – он кивнул на Тони, – и левая. Флерсы – сердце. Жаль, ушей и глаз пока нет, но Ники, Венди и, может, Эльвиса ими станут. Мы сила. Мы твоя сила.
– Вот моя слабость, – я протянула левую руку. – Ты не представляешь, как это ужасно. Я всё время плачу! Меня всё злит и раздражает.
– Для кого он? – осторожно спросил Шон.
– Для Винье, моего старшего отца.
Тони в удивлении поднял голову; я, вздохнув, принялась рассказывать.
– Фрешит вызвал меня, чтобы поговорить о Ники. Ники с младенчества осталась без печати принадлежности, и кто знает, сколько ей на самом деле лет… В общем, Фрешит и сам пережил что-то подобное и думал, что я… Он сказал, что нам надо помочь ей, – я всё никак не могла произнести самое главное. – Он думал, что я всё знаю и понимаю. А я отгораживалась от понимания, как могла.
– Понимания чего? – Тони, как всегда, был прямолинеен.
– Винье убил флерса Календулу, мою мать затравил вервольфами за то, что они любили друг друга. А меня оставил без печати принадлежности, уготовив судьбу Ники.
Я ещё никогда не видела, как лицо Тони превращается в бесстрастную маску, а в глазах появляется холод смерти.
– Ясно, – обронил он.
– Ненависть чуть не сожгла меня, но я смогла её локализовать, породив вот это. Конечно, это стоило мне абсолютно всех сил. Седрик нашёл меня такой, дальше вы знаете.
– Какой ур…
– Тихо, – шикнул инкуб на Тони.
Правильно, то, что Седрик урод, я знала прекрасно, но грядёт война вампов, и кто-то должен блюсти режим секретности, подчищая за взбесившимися трупаками.
– Давайте, я съезжу, привезу Кисс, – вернулся к насущным проблемам Шон. – Тони надо повидаться с девочками, они его долечат, и он вернётся.
«Что ты раскомандовался?» – эта ядовитая мысль чуть не сорвалась с губ. Я опять принялась тихо плакать от бессилия. Я не хозяйка сама себе, не хозяйка. Чужие мысли приходят в голову, и им надо сопротивляться.
– Да, Шон, конечно, хороший план. Но уже вечереет, ты не успеешь засветло.
– Оставить тебя одну, ночью? Нет, – вмешался Тони.
Я стиснула зубы, чтобы не рявкнуть на него.
– Поверь, мне ничто не угрожает здесь. И лучше мне пробыть эту ночь в одиночестве и дождаться вас утром полными и с подкреплением.
Тони открыл рот, но Шон его опередил:
– Не спорь.
Инкуб встал и вышел из комнаты, вернулся с тем самым пистолетом-автоматом, что был у Эльвисы.
– На случай нападения мертвяков… Держите.
Я осторожно приняла оружие и положила рядом с собой.
– Шон, ты ночь пересидишь где-то, или тебе необходимо кормиться?
– Надо кормиться, – осторожно ответил инкуб.
– Я боюсь за тебя, vis-вензель стёрся.
– Так оближи его, – буднично предложил Тони.
– В смысле?
– Оближи ему лицо, и на нём будет твой запах, – растолковал он.
Да уж… Но лучше так, чем совсем ничего. Я нетвёрдо встала на ноги и подошла к инкубу, на секунду растерялась, а потом коротко лизнула в щёку, ещё и ещё.
– Как кошка, – сокрушённо прокомментировал Тони.
Отчего-то от этой реплики у меня потеплело внутри, и я даже рассмеялась. Есть нечто постоянное и неизменное во всём этом безумии, и это хорошо. Отсмеявшись, я лизнула другую щеку и лоб, а затем и кончик носа, из чистого озорства.
– Жду вас завтра утром.
Тони нагло чмокнул меня в щёку, а Шон попрощался лишь взглядом, и входная дверь с лязгом защёлкнулась за ними.
Оставшись одна, я бродила по пустому, заброшенному пентхаусу, знакомясь с территорией, так сказать, и проверяя, закрыты ли окна. Свои мертвяки не полезут, но кто знает, вдруг детройтские окажутся сверхоперативными. Франс летает, значит, на это способен не он один. Интересно, увижу ли я этой ночью хозяина жилья? И боится ли он света?
– Не боюсь.
От страха я плюхнулась на попу, правда, успев обернуться назад. Страж-Отшельник в реальности был очень похож на свою сущность, только уши нормальные, да клыков и крыльев нет. Давно он тут?
– Давно. Не хотел пугать твою семью появлением, – ответил он на сумбур в моей голове. Его реальный голос был глубоким и бархатным, но таким же горьким, как и мысленный.
Прочитав и эту мысль, он еле заметно грустно усмехнулся.
– Прекрати читать мои мысли! – вспылила я.
– Не могу. Я читаю мысли всех, на кого смотрю.
– Тогда не смотри на меня!
Он спокойно уставился мне в глаза, и я поёжилась, опустив взгляд.
– Извини. Я себя плохо контролирую из-за этого… – и я дёрнула левой рукой.
– Учись. Привыкай.
– Не хочу! – снова взорвалась я. – Не хочу и не буду с этим жить!
Он опять пристально и оценивающе посмотрел на меня, и в этот раз я выдержала взгляд. Страж кивнул каким-то своим мыслям и пошёл в комнату, я поплелась за ним. Он устроился в кресле и сделал вид, что спит, а я, не рискнув надоедать ему, решила всё же попробовать напиться и ушла в кухню. Там открыла кран и оставила сливаться ржавчину, а сама застыла в некоем ступоре.
– Бесполезно.
Я опять взвилась в испуге. Ну что он всё время подкрадывается и пугает?! Отшельник тем временем открыл шкаф, и я увидела ряды бутылей с водой. Кто их сюда приносит? Представить Стража, таскающего воду, я не могла.
– Вик, – обронил он.
– Это он послал SMS?
– Да.
– Он знает?
– Нет. Я попросил его найти мобильный твоего Пса и сообщить адрес.
– Не говори ему, – попросила я.
– Хорошо.
– Хочешь, сварю кофе? – предложила я, увидев пачку зёрен, стараясь хоть как-то показать, что ценю его покладистость и заботу обо мне.
Он задумался, хотя до этого отвечал тут же.
– Свари, – и ушёл.
Я нашла мельничку и турку и приступила к действу. Это хоть на время отвлекло меня от моих проблем.
Когда я внесла две чашки в комнату, Отшельник, казалось, спал в кресле, я подумала, что могу разбудить его запахом, и развернулась, чтоб уйти.
– Я не сплю.
Чашки в руках дрогнули и расплескались. Я тихо застонала – опять напугал.
Вернулась, поставила перед ним чашку на этажерку для цветка, а сама села на диван. Странно, подумалось мне: всей мебели – кресло, диван и эта этажерка.
Он вдохнул запах от своей чашки и уставился на меня. Ждёт, чтоб я отпила, поняла я и сделала глоток. Кофе вышел весьма неплохим, только я люблю с сахаром, хоть это и неправильно, а сахара в доме Отшельника не было. Только вода и кофе – больше ничего.
– Вик пьёт без сахара, – вдруг произнёс он, и я не сразу поняла, что это ответ на мои мысли.
Поняв, что он не будет пить свой кофе, а только нюхать, я успокоилась: меня как-то задевало его нежелание принять угощение.
Я прикончила содержимое своей чашки и уставилось в окно. Солнце садилось, заливая всё красноватым светом. С минуты на минуту Шона вывернет, грустно подумала я. Инкуб поминал «Всё сущее во всех мирах», или как он сказал о стилете: «пришёл в этот мир», будто сам ходил по многим…
– Не ходил…
На этот раз я почти не испугалась.
– Он просто знает, он же умирал и вернулся, и каждый закат он отдаёт свою силу в другой мир.
– Вы забираете себе любую силу, как Единый? – спросила я в голос.
– Не как Единый, – поморщившись, ответил Отшельник. – Единый сам по себе.
У меня волосы зашевелились от проблеска понимания.
– Значит, все сущие миры – это и реальность, и ваш, и рай Единого, и его ад, и небеса с девственницами, и ещё куча всего, во что люди верят, да?
– Да.
– Люди не верят в Равновесие и Стражей.
– Они верят в Справедливость. Боги приходят и уходят, а вера в Справедливость и возмездие за грехи остаётся.
Я задумалась.
– Ага, значит, если верят в божью кару, это уже не к тебе.
Он усмехнулся.
– Как когда. Но в последние столетия нам всё чаще на вас приходится отвлекаться, детишки.
– Почему?
Он чуть поморщился.
– Ты сама должна понять.
– А почему вы сами не наказали Винье? Разве он не клятвопреступник?
– Нет. Ты ж вот тоже клятвами не разбрасываешься, а кто постарше, вдвойне осторожен.
– Но он же нарушает равновесие! Он же убил, можно сказать, без причины. А я? То, что он собирался сделать со мной?
– Ты мыслишь, как белая, я бы даже сказал, как слуга Единого – это он всех уравнял. Винье был в своём праве, ты его плоть и кровь и принадлежала ему, он мог хоть сожрать тебя, как Крон. А твоя мать первой нарушила обеты брака.
– Для вас нет добра и зла, – горько констатировала я.
– Да, их нет. Добро и зло всегда относительны и зависят от того, на чьей ты стороне. А мы всегда между или над.
– Серые, недаром вы серые. Пусть весь мир рухнет, но свершится справедливость?
– Истинно. А ты разве не хочешь, чтобы свершилась справедливость?
Он намекал на Седрика.
– Нет, я не хочу, чтобы мой мир рухнул.
Он опять еле заметно улыбнулся и задумался.
– Я позову Убийцу, – вдруг произнёс он деловым тоном. – Постарайся задать ему правильные вопросы и… – тут он строго стрельнул глазами, – держи себя в руках.
Я не успела ничего понять, как он легко вскочил на подоконник и распахнул окно. Только сейчас я заметила, что его заношенная кожаная куртка разрезана на спине… И буквально из ниоткуда появились огромные нетопыриные крылья. Он воспарил на них, как на дельтаплане, но вдруг набрал скорость и, заложив крутой вираж, скрылся.
Истребитель-стелс…
Я постояла у открытого окна и в смятении отошла. Убийцей он называл Франса, но о чём мне расспрашивать вампа? Теперь я понимала, что это Отшельник «уговорил» князя вампов позаботиться обо мне, достать святой воды и принести её. Возможно, да что там, точно Седрик не соврал, и Франс прилетал к нему в поисках меня. Но почему Отшельник выбрал такого странного спасителя для меня, или на других он не имел такого влияния, как на него? Ха, а кто бы ещё мог вот так носиться по городу? Фрешит? Вряд ли. Да… Только князь вампов и мог меня выручить. Небось, не только летать умеет, а и искать.
Но благодарности к мертвяку я, как ни старалась, почувствовать не могла. Франс действовал, исходя строго из своих интересов. Да он и сам признал, что ему нужен белый универсал в городе, дабы собратья не посягали на его территорию.
– Мэ-эу! Мэ-ау!
Я не верила своим глазам: на подоконнике у открытого окна стояла Кисс и горланила, будто её не пускают. С радостным криком я бросилась к ней и схватила на руки:
– Кисс! Кисси! – я прижимала к себе пушистую и мягкую зверушку, так замечательно пахнущую лугом и травами. Кисс пахла Лианом и его силой.
«Задушишь, дура», – выражал её взгляд, но сейчас эта постоянная неприветливость лишь веселила меня. Я тискала и целовала её, она стоически переносила это, даже не пытаясь выпустить когти.
Наконец, я угомонилась и упала на диван, положив Кисс себе на грудь, а мордочку устроив себе на подбородок; живая кошка слишком тяжела для такого, а Кисс ощущалась лишь лёгким теплом и нежным запахом.
На какое-то время я погрузилась в светлую дрёму, отчаянно убеждая себя, что скоро всё вернётся на круги своя, и запах луговых трав и лилий больше не покинет меня.
Вдруг Кисс подняла голову и, прижав уши, низко взвыла.
– Дай мне руку, – опять этот красивый и гнилой голос. Франс.
– Тихо, маленькая, тихо, дядя Красивый Труп не причинит нам зла, – успокаивала я Кисс, и фамилиар действительно угомонилась.
С кошкой на руках я подошла к окну, нахлынули воспоминания. Ведь это Франс тогда, по приезде в Нью-Йорк, знакомился со мной от имени вампирской общины. Судя по всему, он подумал о том же.
– Много воды утекло с той ночи, да, Пати? Многих мы потеряли.
– Нет. Многих приобрели, – ответила я.
– Ты ведь привязывалась к своим источникам, а они умирали от старости.
Я пожала плечами.
– Они были.
Франс на мгновение задумался над моим ответом и словно отбросил его.
– Дай руку, впусти меня.
Нехотя я подала ему руку, он взялся, и я потянула его внутрь. Преодолев какой-то неплотный барьер, вамп грациозно впал в комнату.
– Ты знаешь, что твой раб, твоя собственность, убил моих гостей и тем самым развязал войну? – он тут же взял быка за рога.
Я поморщилась.
– Не начинай, Франс, я не хочу переливать из пустого в порожнее.
Вамп глянул исподлобья.
– Ты поможешь хоть чем-то?
– Чем?
– Наверняка уже сегодня, а завтра уж точно, прибудут детройтские ренфилды, организовывать днёвки своим хозяевам. Вычислив их и лежбища, мы получим существенное преимущество.
– И?
– Мохнатые могли бы их выследить. Те будут снимать квартиры, надо как-то охватить риэлтерские агентства.
– Тут нет телефона…
Он протянул мне мобильный.
– Тут есть номера Фрешита и нового вожака?
– Фрешит есть и Стивенсон, думаю, рабочий номер он передал преемнику.
– Будет видно, кто звонит?
– Нет, не определяется.
«Это хорошо», – кивнула я и набрала номер вожака свободных.
Трубку снял Тод.
– Это Пати Дженьювин.
Секундное замешательство.
– Рад слышать, – радости в голосе было немного, но и расстройства не было.
– Тод, городу нужна помощь стаи.
– А что стая получит взамен на свою помощь?
Я закатила глаза, мохнатые придурки, опять торгуются попусту.
– Тод, дорогой, – не особо сдерживая раздражение, произнесла я, – у нас тут намечается экспансия детройтских вампов, а насколько я знаю, они о перемирии ни сном, ни духом. Стая, конечно, может сидеть на попе ровно и ждать, когда она превратится в корм и сборище рабов и холуёв, или всё же чуть пошевелиться сейчас, пока ещё не поздно.
– Чего ты хочешь?
– Я ничего не хочу, Тод, – ледяным голосом ответила я.
– Что нужно делать? – наконец-то мохнатый задал правильный вопрос, и получаса не прошло.
Я рассказала о риэлтерских агентствах и возможных лёжек вампов. Тод всё понял, на том и расстались.
Следующий звонок был Фрешиту, тот действительно обрадовался, услышав меня. Я вкратце обрисовала ему ситуацию и попросила о том же. Болотник всё понял, полномасштабная война трупаков никому не была нужна, и пообещал озадачить всех своих вассалов и созвониться с Тодом, дабы поделить работу.
Когда я отключила и отбросила от себя подальше телефон, Франс расплылся в улыбке.
– Ну прям леди-босс, любо-дорого глянуть.
– Не скалься, Франс, у тебя карт-бланш на ведение боевых действий, но вы обязаны соблюдать режим секретности; сам знаешь, кто ответит, если люди узнают. И никаких смертей случайных свидетелей, это приказ. Есть среди вас умельцы, стирающие память, вот пусть и работают.
– Таких немного, – бросил князь, просто чтобы не соглашаться беспрекословно.
Мы какое-то время помолчали, я бездумно перебирала мягкую шёрстку Кисс.
– Ну, это всё? – поинтересовался Франс, намекая на цель своего визита.
– Не думаю… Нет, не всё. Расскажи мне о Лорел де Детройт, об Алехандро и том…Грегори. Как флерсы оказались в лёжке вампов и сколько времени там провели?
Франс скривился, но начал рассказывать.
– Лорел де Детройт четыреста лет, замечательный возраст, из зелёной ветви.
– Зелёной ветви?
– Ну, мохнатых да болотников подъедала, пока росла, да и сейчас по возможности старается.
А Франс из красной ветви, догадалась я, вскормлен на инкубах.
– А что ей даёт зелёная ветвь?
– Ну, она оборотней любых к ногтю прижимает, тело способна менять. У неё есть «боевая трансформация», – он выделил голосом современный термин.
– Она умна?
– Дьявольски, умна, хитра и коварна. И плевать хотела на Равновесие. Думает, что встала над ним. Ну-ну. Не мытьём, так катаньем, а чаши выровняются. Алехандро для неё был далеко не пустым местом, он очень сильный вампир. Был. Аманда тоже. Диву даюсь, как твои прихвостни ухитрились…. – он вдруг замер, глядя в стенку. – Ха! – радостно треснул себя по коленке. – Ну точно! И никак иначе!
– О чём ты?
– Аманда могла и пса твоего, и инкуба порвать на шмотьё раньше, чем они что-то поняли и почувствовали. Но она слишком вознеслась; тот, кто не чтит Равновесие, отрывается от реальности, и рано или поздно это оборачивается против него. Она не верила, что какие-то слизняки могут ей навредить. Что какой-то блохастый выстрелит в неё – у него кишка тонка и скорости не хватит. Твой пёс вообще обманчивый, сука, не брешет, а сразу в горло.
– Он кобель, – усмехнулась я.
– Ну да, – как ни в чём не бывало, с улыбкой согласился Франс.
– В общем, шансов завалить Аманду и Анду у твоих прихвостней было немного, а поди ж ты – сумели.
– А Алехандро?
– А что Алехандро, я знал, что он опасен. Но мы тоже, знаешь ли, не можем убивать себе подобных без крайне веской причины. Тем более что он годами вёл себя тише травы, ниже воды. А одной недоброй ночкой я проснулся в жгучих серебряных цепях.
Вамп погрузился в неприятные воспоминания.
– Мы держали пираний, – задумавшись, произнёс он. – Крысы раздражают... Так он меня моим рыбкам и скормил. Нет, они не жрали, но пробовали. Покрутится, покрутится и откусит – не еда, выплюнет. Опять крутится, крутится, думает своим микроскопическим мозгом, а вдруг что-то поменялось, опять откусит, опять выплюнет. А их тридцать с лишним было, безмозглых, мелких, зубастых тварей… Он хотел, чтобы я птенцов отпустил, но я не дурак, чтобы на такое соглашаться и верить клятвам Лореловского выкормыша. Что тебе ещё рассказать, Пати? – он впился в меня взглядом. – Рассказать, как он долгими месяцами морил голодом, жёг серебром, святой водой? Мучил и унижал, растаптывал перед гнездом и заезжими, превратил в шлюху и жратву в надежде, что я сдамся? А вам, божкам, было насрать, что там у мертвяков творится!
– Ой, Франс, не надо, тебе точно так же насрать на то, что творится у нас. Ты бы и пальцем о палец не ударил, не будь я белой, не будь я полезна тебе. И если мне вдумается издеваться над Седриком, ты не встанешь на его защиту.
– А тебе вздумается? – удивлённо поинтересовался он. Перепады у него в настроении покруче, чем у психопатов со стажем.
– Нет, не вздумается, – я помолчала и продолжила. – Но после смерти Алехандро ты быстро прибрал всё к рукам.
– Я многих убил, просто взял и убил. Это, знаешь ли, впечатляет и внушает. Те, кто остались, не рискнут злоумышлять против меня. Остались либо слабые, либо умные. И те, и другие не спешили быть мне палачами, когда я пал.
– Франс, а ведь ты, наверное, до колик испугался приезда Аманды.
– Ошибаешься. Я усвоил уроки и удвоил осторожность и защиту. Да и потом, как это ни странно, то, что не убило – сделало сильнее. Ничто так не заставляет расти над собой, как стремление выжить.
– А какой ветви был Абшойлих? Тоже зелёной?
– Нет, багровой.
– Точно, багровые vis-всполохи. Но он так легко менял тело.
– Лет пятьсот назад или даже больше одно гнездо снюхалось с каким-то божком смерти, пойдя ему на службу. Он очень много им дал, но в конце концов Равновесие взяло своё, с ним расправились, кажется, слуги Единого… А может, и не они, может, он кому-то из ваших поперёк горла встал. Но божка не стало, а багровые остались. И когда в Старом Свете немцы принялись мстить за поражение, да так, что всем места стало мало, когда людишки додумались содержать себе подобных как скот и убивать так, чтоб дешевле выходило, вот тогда для багровых, вскормленных на смерти, и наступил персональный рай на земле. А красные побежали в Новый Свет, в те годы наша община увеличилась вдвое. Вообще Нью-Йорк – город красных, как и Эл-Эй.
– Лос-Анджелес ведь тоже подвергся нападению.
– Да, и там все успели разбежаться.
– Предоставив filii numinis выгребать всё.
Франс лишь пожал плечами.
– Значит, «отказавшиеся» – это подвид красных и только красных?
– Нет, ими могут стать любые… «Отказавшиеся» не хотят следовать своей натуре или не могут, но и выйти на солнце – кишка тонка. Вот и тусуются по больницам и хосписам, пропитываясь смертью и страданиями да подворовывая кровь. Этих ничтожеств не трогают, потому что они под номинальной защитой Отшельника. Из «отказавшихся» иногда вырастают Проводники.
– Проводники душ за завесу смерти? – задумчиво переспросила я.
– Угу, безбожников не так уж мало. Кто-то должен ими заниматься, – Франс всем своим видом показывал, как ему наскучил этот бессодержательный, на его взгляд, разговор. Я не сдержалась.
– М-да, а ты у нас такой весь красивый да сексуальный, вскормлен на инкубах, – жёлчно выдала я то, что давно крутилось на языке.
Франс зло зыркнул в ответ.
– Наслушалась своего… Пусть радуется что я молчу о нём и его прошлом. Срань красная, снюхавшаяся со священниками, те ещё святоши, видать, были.
– Да нет, святоши были такие, как надо.
– Чтоб ты знала, суккубы и инкубы сами к нам шли. Они ж глупые, как пробки, это твой какой-то… уродское исключение из правил. Когда Генрих только создал меня, и года, кажется, не прошло, мы спасли суккуба, её схватили и собирались сжечь на костре. Залюбила кого-то до смерти, и её взяли прямо над телом, повезло ей, что весь день шёл проливной дождь и казнь отложили. Мы только прибыли в город и прохаживались по центру возле ратуши, и Генрих почуял её. Конечно, мы её вытащили.
«Что ж добру пропадать», – в мыслях ехидно прокомментировала я.
– Никто её ни к чему не принуждал, она сама охотно делилась кровью. Генрих нам обоим был как отец. Мы её еле приучили сидеть тихо днём, не нарываться на неприятности, глупышка была исключительная, но милая и озорная. Двадцать пять лет мы были неразлучны… За эти годы я достаточно повзрослел и набрался сил.
– Что случилось потом? Что случилось с ней?
– Ну, мы были одиночками, в смысле Генрих был одиночкой, а я – его птенцом. Мы путешествовали по Европе, нигде не задерживаясь, чтобы не вступать в контакты с местными. Чего нас занесло в Рим? В общем, там нас троих заметили в первую же ночь и настойчиво пригласили в гнездо. Глава общины оказался куда сильнее Генриха, и он потребовал Сусанну себе. Чтобы хоть как-то унести оттуда ноги, пришлось согласиться, хоть мы и очень горевали о разлуке с ней. Мы её очень любили, глупышка вросла в наши сердца.
Я закрыла лицо руками, сдерживая истерический смех.
– Свет и Тень, хоть бы меня никто так не любил, – бросила я. И прикусила язык. Что толку цапаться с вампом? Что этот трупак может понимать в любви? Понимал бы – никогда б не стал вампиром.
– Что ты понимаешь? – прошипел он.
– Ты прав – ничего, – примирительно произнесла я.
Я ничего не понимаю в существовании, поддерживаемом чужой кровью и смертями. Без цели, без смысла влачиться по вечности. А дабы не прервать это безумие, выйдя на свет – цепляться за извращённую привязанность к такому же жалкому чудовищу, породившему тебя или порождённому тобой, или за ненависть к кому-нибудь по какой угодно причине. А! Нет, есть ещё одна причина существовать, и очень веская – улучшение породы: надо становиться сильным монстром и плодить себе подобных. Мёртвых чудовищ, способных отбирать жизнь и кровь и называть перверсии любовью.
– А Генрих? – не выдержала я. – Каким он был?
Что я творю? Зачем играю с ним, как кошка с мышью?!
– Генрих был сильным и мудрым. И добрым. Ему претила эта атмосфера, царящая в большинстве гнёзд – рабское пресмыкание перед главой и самодурство оного. Это сейчас ввиду всего этого прогресса и цивилизации кандидаты в птенцы тщательно отбираются и максимально быстро вскармливаются до взросления. Ещё триста лет назад к этому относились наплевательски, поэтому полно было убогих кровососущих придурков, только и годных жить в гнезде под крылом и пресмыкаться перед создателем. Для многих отпущение на свободу было равносильно смерти. Да, тогдашние гнёзда часто были жалким зрелищем. Поэтому когда мы оба набрались сил, то перебрались в Новый Свет с целью основать своё гнездо.
«Ага, значит, улучшение породы».
– Наше гнездо было идеальным, Генрих всё сделал так, как хотел: почтение вместо пресмыкания, любовь вместо страха.
«Ой, держите меня!» Переборов первое искушение, я всё же задала вопрос.
– А у вас ведь трон переходил от одного к другому…
– Да, он поощрял мой рост, хотел, чтобы я был ему ровней во всём.
«Да он хотел встретить рассвет! Наскучило ему улучшение породы, и ты наскучил, да только не хотелось ему, чтобы всё дело его мёртвой жизни пошло прахом. Вот и натаскивал сидеть на троне. А когда подвернулся Абшойлих – красиво сдох. Надо отдать должное Генриху – вампир он был сильный и неглупый, действительно сумел создать крепкое гнездо и вырастил достойного преемника».
Я с трудом прервала поток ехидных и пустых мыслей. Постарайся задать ему правильные вопросы… Что Отшельник имел в виду? Я вдруг вспомнила, о чём давно хотела расспросить вампа.
– Послушай, Франс, ты, когда пьёшь кровь, видишь прошлое человека?
– Да, если хочу.
– А ты знаешь способ, как вернуть забытые воспоминания?
Он задумался.
– А кому надо вспомнить?
– Мне.
– Не знаю, Пати… Кусать тебя я не могу.
– Да я и не дамся. Ты расскажи, что ты делаешь, о чём думаешь… Как ты вызываешь воспоминания.
Подумав, вамп начал рассказывать, я принялась задавать уточняющие вопросы, так пролетел почти час. Когда, в конце концов, я сообщила, что мне всё более-менее понятно, выжатый Франс раздражённо бросил:
– Какое счастье, рассвет ещё не наступил. Я пошёл, – и двинул к окну. Оно его не пустило, и вамп запаниковал:
– Пати, выпусти меня, подтолкни! Рассвет близится, и я не смогу лететь.
Пришлось его подтолкнуть, и защита выпустила его. Летал Франс, как супермен – без крыльев. «Кто знает, кем были инспирированы все эти комиксы», – подумалось мне.
Кисс, во время нашей беседы с вампом мирно спавшая у меня на коленях и переложенная с них, чтобы вытолкнуть Франса, изучающе и серьёзно разглядывала меня. Вид у кошки был уставший и измученный.
– Кисси, я слишком много из тебя вытащила? – виновато поинтересовалась я, силой воли удерживая тянущиеся к ней руки.
– Мэ, – тихо крякнула кошка и снова села мне на колени; получив разрешение, я опять запустила руки в нежную шёрстку.
Я задремала без сновидений и проснулась от звонка в дверь. Посадив квёлую Кисс на плечо, я пошла открывать. Тони и Шон.
– О! Она здесь, – обрадовался инкуб.
– Да, Кисс прилетела и провела со мной ночь. Боюсь только, я её сильно истощила.
– Сейчас поправим!
Тони же смотрел на Кисс настороженно, будто не зная, как к ней относиться. Кошек он, конечно же, недолюбливал, но Кисс – мой фамилиар, и, не определившись в отношении, он предпочитал её игнорировать. Кошка, оказавшись на руках инкуба, очнулась, как ото сна, и принялась тереться о его руки и лицо, периодически покусывая от избытка чувств.
– Как Лиан и Пижма? – спросила я.
– Крылатики нормально, – ответил Тони. – Лиан пищит, Пижма успокаивает.
– Пищит?
– Ну «Почему она не возвращается?» «Что с ней?» и так далее.
– Знаете, что я надумала, – обратилась я к мужчинам, – Пижму нельзя тащить сюда, но я могу вернуться. Не домой, а в парк, и вы его туда выведите. Но так, чтоб Лиан не знал, что я рядом.
– Отличный план, – поддержал меня Шон. – Это место не для вас, – совсем тихо добавил он.
– На. Ешь, хозяйка, – и Тони протянул пакет. – Как позавтракаешь, так и уйдём отсюда.
Персик, банан, груша, пирожное, конфета и маленькая баночка мёда. Какие же они молодцы!
Сказано – сделано, после того, как я расправилась с фруктами и сладостями, мы покинули убежище Стража. Поездка домой меня очень утомила, и Тони не рискнул оставить меня одну в парке. Я боялась встречи с Пижмой, а от Лиана я бы убежала из последних сил. Нервничая и злясь без причины, я с трудом сдерживалась, чтоб не наорать на Тони, чтоб не пялился на меня, не спуская глаз. Он словно прочитал мои мысли и обнял, окутывая своей силой, мне стало полегче. ТиГрей всегда нёс с собой однозначность и простоту.
– Ничего, хозяйка, скоро всё будет хорошо. Ты справишься, – шепнул он.
А у меня опять слёзы на глаза набежали, нет у меня ни малейшей уверенности, что я справлюсь, и всё будет хорошо.
Наконец, показался Шон и… Пижма. Я застонала – флерс не мог или не умел пользоваться гламором. Выкручивались подручными средствами: плащ в жару, бейсболка на невозможно жёлтых волосах и очки, скрывающие огромные глаза. Увидев меня, он сорвался на бег, вызывая удивлённые взгляды отдыхающих.
– Тони… – только и успела сказать я. Флерс подбежал, сбросил мешающий крыльям плащ и повис у меня на шее. ТиГрей всё понял и даром времени не терял: схватив одёжку на лету, он встал так, чтобы загораживать нас от посетителей, вскоре ему на помощь подоспел Шон. А Пижма тем временем, походив крыльями, вспыхнул и влил всю силу без остатка в поцелуе.
После этого он отстранился, всмотрелся в меня и провёл руками по лицу, по телу… так мать ощупывает ребёнка, избежавшего серьёзной опасности, проверяя, цел ли он.
– Ты вспыхиваешь… – удивлённо прошептала я, пряча левую руку.
– Ты жива… И на ногах… И почти… – он всё же добрался до руки и, схватив её, поднял к лицу и принюхался.
– Что это? Что внутри? – обеспокоенно спросил он. И у меня вырвался вздох облегчения – он не стал истерить или выказывать брезгливость.
– Ну… Внутри ненависть, – промямлила я.
Флерс поднял глаза, полные боли и сострадания.
– Матушка, мы поможем тебе загасить её.
– Нет, Пижма, с этой ненавистью вам не справиться.
– Тогда нужно вынуть её из тебя.
– Как? – горько задала я вопрос, не надеясь услышать ответ.
– Я подумаю.
Нет, флерсы всё же безмерно удивительные существа.
Я притянула его к себе. Мне было так хорошо в его объятиях и с его силой внутри… в это мгновение я даже поверила, что действительно справлюсь со всем.
Шон и Тони стояли плечом к плечу, как живой забор, и настороженно поглядывали по сторонам. Задали мы с флерсом им работку.
– Тебе лучше накинуть плащ…
Крылья Пижма уже опустил, поэтому безропотно согласился снова надеть неприятную тряпку.
Понимая, что надо поскорее вернуть так не похожего на людей флерса в убежище, я рассталась с ним, скрепя сердце.
– Я подумаю, – пообещал он на прощание, и я ответила грустной улыбкой. Вряд ли флерсы знают, что можно сделать с ненавистью и как отделить её от меня.
Остаток дня я провела в парке, обдумывая варианты избавления от стилета. Шон неоднократно предлагал передать стилет ему, пока я не сорвалась и не гаркнула на него. Невозможно передать такое на ношение другому существу в полном разуме, а если бы и было можно – на Шона я бы это не повесила. На нём и так всего полно, я с содроганием вспоминала его «сбрую», виденную во сне.
К вечеру я засобиралась обратно в жилище Стража, и, несмотря на протесты моих охранников, мы вернулись в Бруклин.
Как и прошлой ночью, я попрощалась с ними и осталась ждать Отшельника. Но он не появился, зато опять прилетела Кисс. К моему расстройству, пахла она как-то странно и вела себя хуже обычного, как будто у неё что-то болело или беспокоило. 
У меня было стойкое ощущение, что что-то должно произойти, почему-то эта ночь должна стать решающей.
Когда в окне появился Франс, я не удивилась и почти без брезгливости протянула руку и втащила его в комнату, надеясь хоть что-то прояснить.
Мы вопросительно уставились друг на друга и тут же поняли, что ответов нам не получить.
– М-да… – мрачно проронил Франс.
– Зачем ты прилетел? – всё же спросила я.
Он пожал плечами.
– Я клялся помогать тебе, пока ты не восстановишься. По-моему, ты восстановилась.
– Ты ошибаешься, я не восстановилась, – устало проронила я и упала на диван. Кисс поднялась, постояла, будто собиралась с духом, и, спрыгнув с дивана, протопала к Франсу. Она никогда не отличалась лёгким летящим шагом, а сейчас вообще двигалась с грацией танка. Подойдя к вампиру, она встала перед ним, глядя в глаза.
– Что? На руки хочешь, гирлянда новогодняя?
Кошка продолжала недобро и требовательно смотреть.
– Да возьми ты её, раз уж она хочет, – буркнула я. – Не знаю, что с ней творится, – расстроенно вырвалось у меня.
– Ну ладно, – Франс взял Кисс на руки и легко упал в кресло. – Какая же ты пушистая гадость… Чего ты хочешь? Ну чего ты хочешь, а?
Всё это время он активно чесал и тискал её; зная Кисс, я ожидала, что вамп вот-вот получит когтистой лапой и зубами. Но Кисс с выражением муки на морде терпела это, а потом, когда Франс начал дразнить её, захватила передними лапами его руку и начала вылизывать запястье.
Вамп удивлённо поднял бровь и посмотрел на меня. Я пожала плечами – стандартное кошачье поведение, за вылизыванием может последовать укус от переизбытка чувств. А такой переизбыток с Кисс случался часто.
Вдруг кошка впилась в него, но не легко, как обычно, а пытаясь прокусить до крови. Франс возмущённо заорал и попытался стряхнуть её.
– Тихо, – прикрикнула я на него. – Ничего с тобой не будет.
Кисс прокусила и принялась слизывать даже на вид тошнотную бурую кровь. Кровь вампира была даже не тёмной, венозной, а старой, коричневой, как засохшее пятно на одежде покойника с разорванной глоткой.
Рана быстро затянулась, и Кисс прокусила ещё раз, получилось у неё с трудом – она слабела.
– Твой фамилиар избрал экзотический способ самоубийства, – прокомментировал Франс с насмешкой.
Если бы я не знала, что у Кисс есть вполне функционирующие мозги, я бы с ним согласилась и попыталась как-то помешать ей. Но…
– Кисс, что же ты делаешь? Для чего? – вырвалось у меня.
Из последних сил прокусив ещё раз и слизав очередные несколько капель, кошка буквально свалилась с вампа и отошла на слабых лапах, а потом упала. Глазки потеряли свою обычную выразительность, она как будто боролась с обмороком.
– Занятно, – весело прокомментировал вамп. Я с трудом сдержалась, чтоб не наорать на него.
– Кисс, Кисси, чем тебе помочь? – пролепетала я, опускаясь перед ней на колени, но не рискуя дотрагиваться.
Пришёл смутный ответ: зелёной силы.
Я собралась, выдавила из себя зелёный vis и отдала ей, погладив. По телу фамилиара прошла судорога, и я заметила, что у неё вздувшийся живот. Она привстала и опять содрогнулась, так тошнит кошек, когда они пытаются выплюнуть шерсть.
Я ещё её погладила, отдав зелёный vis.
Кошку накрыла череда сильнейших судорог, она пыталась что-то исторгнуть из себя.
Наконец, что-то показалось из широко раскрытого рта, какая-то тонкая кость… ещё секунда… И я смотрю на невыносимо гадкий комок костей, перьев, шерсти – и всё это в вампирьей крови.
Самое ужасное, что ЭТО было живое. Оно живое и… чистый лист.
Кисс упала, закрыв глазки. Умереть собралась, выполнив свой долг. Ну уж нет. Влив в неё всё, что у меня было, я, взяв её в руки, протянула Франсу.
– Отнеси ко мне домой, Лиану. Если Кисс не выживет, то помощи не жди.
Франс возмущённо фыркнул и открыл рот, чтобы пререкаться, но, поймав мой взгляд, заткнулся и взял её.
– Выпусти меня, – буркнул он, пришлось потратить несколько драгоценных секунд, выталкивая его в окно.
Когда я вернулась к выродку Кисс, то уже была не одна в комнате, Страж стоял у стены, как будто приготовился принимать экзамен.
Выбросив мысли о нём, я сконцентрировалась на «полуфабрикате фамилиара», оставленном мне Кисс.
Идя по уже отработанной схеме, я придала ему форму кошки с крыльями, но вышла не просто кошка. Как это иногда бывает, из памяти вдруг вынырнуло давно забытое, и мне сам собой пришёл на ум фильм «Энимел плэнет» о меланистах, живущих на горе Кения: леопардах и сервалах. Леопард был слишком велик и опасен и не подходил на роль «пэта», а вот сервал – как раз.
Разобравшись с внешностью, я принялась за содержание. Тут я потянулась к стилету-ненависти, беря из него чёрный vis для фамилиара, связывая их воедино. Стилет сопротивлялся, он не хотел никого знать, кроме меня, не хотел ни с кем делиться. Он принадлежал мне, а я ему. Кто-то третий мог ослабить нашу связь, но именно этого я и добивалась. Учтя ошибку с Кисс, я заложила в фамилиара полное и быстрое подчинение мысленным и голосовым приказам.
Самое главное: vis-система… Фамилиар питается смертью, чёрным vis во всех его проявлениях: от увядания цветка до ненависти и смерти живого. Но я запретила ему провоцировать выработку vis, запретила пугать и убивать разумных, запретила уничтожать и повреждать цветы и травы.
Увы, я не рассчитала свои силы и vis-систему доделывала уже на грани обморока, мысли разбегались, я ловила их, как мышей, за хвосты. На последнем усилии я проверила, всё ли легло как надо, и, не найдя ошибок, вырубилась.
Пришла в себя от ощущения шершавого языка на своих губах и запаха кофе. В голове было пусто и муторно, я с трудом разлепила веки и уставилась в два спокойных жёлтых глаза. Кения. Бархатная чёрная морда с большими высокими ушами, то ли кошачья, то ли собачья, и такое же полусобачье тело. Кот спокойно смотрел на меня, ожидая реакции.
«Кения, подойди ко мне», – мысленно позвала я.
Чёрный кот встал и, сделав короткий шаг, сел вплотную к моему лицу.
«Хороший».
Его глаза согласно сузились.
– Вот, – Страж поставил чашечку кофе рядом со мной на пол, и до меня дошло, что я сижу на полу, опираясь на диван. Дрожащей рукой я взяла чашку и, не чувствуя вкуса, маленькими глотками выпила горячее содержимое. Сразу стало легче.
Я попыталась собраться с мыслями… вдруг позвонили в дверь, долго и настойчиво, а потом забарабанили. Я бросила беспомощный взгляд на Отшельника, он стоял, словно прислушиваясь к чему-то, но потом всё же пошёл открывать.
Когда лязгнул замок, то на несколько мгновений воцарилась полная тишина, а потом раздался испуганный, но полный отчаянной решимости голос Шона:
– Что с Пати?
Страж ничего не ответил, но раздались быстрые шаги, и инкуб буквально вбежал в комнату. Мгновение он смотрел на меня и Кению, а потом мягким движением приблизился на расстояние шага и, взяв ладошку, влил порцию силы.
Я с трудом справилась с подарком, сжав на всякий случай кулачок, переработав, я расслабила ладошку, и Шон повторил.
Усвоив и вторую порцию, я смогла уже связно думать и говорить.
– Ты был поблизости?
– Да, я был настроен на тебя, и вдруг ты пропала.
– Это Кения, его Кисс родила… как бы. А я доделала.
– Чёрный фамилиар. Теперь тебе есть, кому отдать свой стилет.
– Я надеюсь, – устало произнесла я.
– Или этой ночью, или никогда, – вдруг произнёс Страж, и я в ужасе уставилась на него. Я ж пустая, нет, ПУСТАЯ, и я ещё не знаю точно, как это сделать.
– Пати, я… – начал Шон.
– Нет, – я покачала головой. – Заёмная сила тут не годится, да и не справлюсь я сейчас с ней.
Я подумала и решилась.
– Этой ночью, – сообщила я Стражу.
Кое-что складывалось в голове. Если я смогу вспомнить детство, маму и Календулу, то получу доступ к внутреннему резерву. Счастье – моя сила, и воспоминания о нём – мой внутренний источник. Жаль, что я от него отрезана.
А вспомнить мне помогут вчерашние расспросы Франса. Забравшись на диван, я легла и расслабилась, попросив никого не прикасаться ко мне.
Для начала надо определиться с опорами, в данном случае – что мне нравится, что несёт радость и успокоение.
Флерсы… Ресторан… Мужчины-источники… Банковский счёт… Это всё из взрослой жизни – неяркое, половинчатое.
Самое яркое и нужное – видение-воспоминание, пришедшее ко мне во время боя с Абшойлихом. И ещё одно – когда спасала умирающего Лиана. До того момента я не любила запах яблок и календулы – он нёс глубоко упрятанную боль, но теперь… Теперь можно перестать бояться боли, всё самое страшное свершилось – я узнала, поняла и не сдержалась. Теперь можно и нужно забрать всё – и боль, и радость.
Чётко восстановив уже всплывшие эпизоды, зацепившись за них, как за якорь, я нырнула вглубь, в прошлое.

Мама пахнет спелым яблоком, папа календулой…

Календула такой красивый… не как флерс, а как мужчина, сильный и спокойный. Волосы всех оттенков жёлтого и оранжевого – как лепестки. Глаза искрящиеся, коричнево-бордовые, как сердцевинка зрелого цветка….
Мне очень нравится играть с его волосами, на ощупь они такие же, как лепестки календулы, и я жалею, что они короткие – даже до плеч не доходят. Вот если бы они были длинные, как у мамы – это было бы дивно. Я повторяю это, наверное, в сотый раз, он смеётся и в который раз уверяет, что отращивает волосы для меня и мамы. Я восхищаюсь его крыльями, но знаю, что их нельзя трогать, ему щекотно и не нравится. Пожалуй, это единственное, что ему не нравится, и я не трогаю, я только смотрю….

Мама с распущенными чёрными вьющимися волосами, белокожая, с нежным румянцем и ямочками на щеках, глаза зелёные, как молодая листва, а губы розово-красные, как спелое яблоко. Но она чего-то боится, хотя старается этого не показывать. Только когда она смотрит на нас, страх из глаз уходит, и видна тихая радость.

– Я тебя погубил.
– Я сама это выбрала и счастлива. Пусть у нас есть лишь это лето, но я счастлива. Впервые в жизни. Будем надеяться на милость Света и Тени.
Этот диалог я слышала не раз. «Я тебя погубил…» А мама каждый раз отвечала по-разному, и они долго стояли, обнявшись, или целовались.

Мама… Моя бесстрашная мама… Надо вспомнить всё. Как бы ни было больно. Я должна знать и помнить.

Вот, Календула отдал мне силу….
– Ну вот, малышка, тот, что в голове, поможет тебе слышать нас и близких по крови и силе. А тот, что в сердце – просто резерв на крайний случай.
И передал на руки маме, та, мягко опустив меня на землю, обняла Календулу, будто хотела слиться, стать с ним единым целым.
– Любимая, выживи. Об одном прошу, об одном умоляю – останься в живых.
– Я сделаю всё, чтобы спасти нашего сына, – клянётся мать.
– И малышку Пати, – подсказывает флерс.
– И малышку Пати, – послушно повторяет мама. – Календула, беги с нами! – рыдания вырвались вместе с мольбой.
Флерс лишь покачал головой и нежно поцеловал её в лоб.
– Бегите. Пати, уводи маму.
Я послушно взяла безвольную маму за руку и потащила в лес, она шла, обернувшись назад, а я тащила её вперёд, меня гнал страх.
– Мама, пожалуйста… Мама, пожалуйста… – я сама не знала, о чём её прошу.
Но как только деревья сомкнулись за нами, она всхлипнула и будто вспомнила обо мне.
– Запрыгивай мне на плечи и держись.
Я так и сделала, повисла на ней, вцепившись руками и ногами, а она понеслась, как будто я ничего не весила.
Перед глазами всё слилось… И вдруг она упала и разрыдалась.
– Не могу! Не могу без него! Он убьёт его… Убьёт. Не пощадит. Он страшный… Календула! – и она дёрнулась бежать назад.
Я вцепилась ей в подол.
– Мама, а как же братик?
Она упала и дико посмотрела на меня, а потом приблизилась и поцеловала.
– Ты умница, доченька. Да. Я клялась. Я сдержу. Он будет жить в сыне, – тихо говорила она себе, будто уговаривала.
– Куда мы бежим?
– На поляну к трём дубам. Мы скроемся в ветвях, и нас никто не найдёт до самой зимы. Недалеко от той поляны есть дикие яблоньки, сестрички мои молчаливые.
Только мы уже не бежали, мы еле шли. Мама смотрела и будто не видела тропки, мыслями она была далеко отсюда.
Вдруг её лицо исказил ужас, она запнулась и упала на колени, застыв, глядя перед собой, прижимая ладони к лицу.
Я бросилась к ней и увидела…
Календула стоял на коленях, опустив голову, но его поза была спокойной, а не раболепной. Мужчина в богатых одеждах вынул шпагу из ножен и взмахнул ею… Полетели белые искры и ошмётки крыльев… Раз. Раз. Ещё раз! Мама вскрикивала и вздрагивала, будто это её крылья сейчас методично кромсают на куски.
– Где они? Ничтожество!
Календула прятал лицо в ладонях, будто хотел остановить слёзы и стоны, а может, он пытался выгнать маму из своей головы. Вдруг ладони убрали от лица, а голову вздёрнули. Мы увидели его. Красивого, властного и злого… Безумного.
– Говори! – и сталь оказалась перед нашими глазами.
– Нет! Нет! Нет! Не смотри! Не надо! – я в ужасе тормошила мать. Как будто если мы этого не увидим, то этого и не произойдёт. Я таки добилась своего, и она глянула на меня осмысленным взглядом, а потом… Вдруг её рот раскрылся, а зрачки расширились, она застыла, перестав дышать. Я тоже в ужасе замерла.
– Мама?..
Я поступила инстинктивно: видя, что она не дышит, я обняла её и попыталась вдохнуть в неё… воздух, жизнь и силу. Прошли томительные мгновения и… это помогло. Она посмотрела на меня диким, невидящим взглядом, а потом на лице начало проступать горе.
– Нет! Нет, мамочка, ты клялась. Клялась спасти нас. Мама, пожалуйста.
Она вдруг поникла.
– Да. Да, доченька, пойдём.
И, встав, она побрела; я шла, держа её за руку. Мне хотелось плакать, но я не могла. Не могла себе этого позволить, потому что если я заплачу, то мама не выдержит.
Мы пришли на поляну. Три огромных дуба отвоевали себе территорию в лесу и стояли, словно крепость. Здесь нас никто не тронет, обрадовалась я.
Мама смотрела на них пустым взглядом.
– Я дала клятву, которую мне не сдержать, – тихо произнесла она.
– Мама, пожалуйста, я тебе помогу, – откуда-то я знала, что не сдержать клятву – это очень плохо. Тем более, мама клялась Календуле.
– Поможешь? – удивлённо спросила она.
– Конечно, мамочка. Я ведь тоже хочу, чтобы Календула вернулся.
Она обняла меня крепко-крепко.
– Прости меня, дочка. Я сломала твою судьбу своей запретной любовью, но я дам тебе другую. Она не будет лёгкой, но она будет твоей. Винье не сможет тобой распоряжаться. Я рада, что вырву тебя из его безумных рук.
Она повела меня в треугольник деревьев.
– Я передам тебе часть своей клятвы, но не бойся, это будет защита, а не бремя. За свои грехи я расплачусь сама. Сполна и скоро.
– Хорошо, мама.
– Ничего не бойся. Ни за себя. Ни за меня.
– Хорошо, мама.
А потом мы встали в узкий луч света посреди трёх крон, и она начала творить последнее в своей жизни сильнейшее волшебство. Волшебство на крови.
Отворив свою кровь, носитель силы, она чертила на мне символы и приказывала силе заклинаниями. Именно тогда она дала мне vis-зрение, заложила основу моей универсальности, привив интерес к людям, дала все нормы и понятия, которые знала сама: как моральные, так и в работе с силой. Знания словно упаковывались в моей голове…
А потом, когда я была вся в её крови, будто только что родилась, она призвала Стража Равновесия.
И он пришёл.
Они стали торговаться за меня. Мама просила для меня защиты, но свободы в решениях и посмертии, посвящая Равновесию лишь мою жизнь. Прося, чтобы я исполнила клятву за неё – спасла сына Календулы.
Страж за защиту и свободу просил посмертие, если не моё, так её. Мама отказалась. Но они сошлись на том, что если я, не помня ничего о клятве, сама буду чтить равновесие и по собственному почину спасу сына Календулы, то освобожу её, а до того дня или вечно быть ей Стражем.
Скрепляя сделку, Страж поцеловал её, и мне стало страшно и горько. В сумеречном свете он был чёрный и страшный, а мама – белая и беззащитная. Он поранил её губы и выпил кровь. А после подошёл ко мне, я испугалась, что и со мной он сделает то же самое, но он взял кровь из запястья, и больно почти не было.
– Да будет так, – тихо произнёс он тёмными от нашей с мамой крови губами, и слова словно впитались в сумерки. – Быть тебе свободной в своих решениях, ведомой по жизни лишь своей мудростью иль глупостью. Будешь ты предупреждена, когда кто-то захочет посягнуть на тебя. Будет и помощь, но в меру и словом. Будет всё, что дала тебе мать, при тебе, хоть ты и не помнишь об этом.
– А тебе, – он взял за руку мать, – быть её Стражем-Хранителем.
– Так будет.

С криком я вернулась в реальность. Отшельник сидел, положив руку мне на лоб.
– Свет и Тень, зачем? Зачем сейчас? – простонала я. – Я ведь хотела вспомнить о хорошем.
– Я снял печать беспамятства, – спокойно ответил Страж. – Воспоминания никуда не денутся от тебя.
Я обхватила голову руками, стараясь хоть чуть собраться с мыслями.
– Так вот, значит, как, – бормотала я сама себе. – Рекрутируете на срочную службу из числа обратившихся за помощью.
Отшельник спокойно и изучающе смотрел на меня. Читал мысли. Ну-ну, непростое это сейчас занятие.
– Мама свободна?! Пижма ведь сын Календулы! – заглядывая в жёлтые отстранённые глаза, вопрошала я, сдерживаясь, чтоб не начать его тормошить.
– Свободна? – чуть удивлённо поинтересовался он. – Она ждёт.
– Чего? – опешив, спросила я.
– Твоего правильного поступка.
– Я… Я что… где-то ошиблась? – растерянно спросила я.
– Нет.
Сдавив голову, я зажмурилась, пытаясь собраться с мыслями; как ни странно, это помогло.
– Она ждёт второго шанса, хочет прожить жизнь с Календулой?
– Да.
– А ты не дал мне вспомнить счастье, и я по-прежнему пуста, – горько бросила я.
– Счастливые воспоминания тебе сейчас не помогут.
Я уставилась на него, не скрывая подозрений.
– Счастье не растопит этого, – он указал на руку, – и не перенесёт в фамилиара. Кто-то должен заплатить за твоё освобождение. Кто-то должен добровольно пожертвовать собой.
– Умереть? Вам нужен Страж вместо моей матери, да? – заводясь от злости, поинтересовалась я.
– Нет. Кто-то возьмёт на себя твою боль, беспомощность, несчастье, которых ты не получишь, если отдашь Ненависть фамилиару.
– Я не знаю, как передавать проклятья! Сделки с вами – это ловушки! Единый не зря своих против вас предостерегает!
Еле заметно вздохнув, Отшельник ответил:
– Это не ловушка. Это узел. Есть две нити, лежащие рядом. Их можно связать, и они станут единым целым, станут прочнее, а может, одна нить сотрётся и истончится, а может, обе, а может, одна порвётся, пока завяжешь, а может, нити от такого узла сменят направление.
– Почему я здесь? Почему этой ночью? И почему здесь Шон?
– Это узел, – с непробиваемым усталым спокойствием ответил Страж.
– Пати, – впервые за всё время подал голос Шон.
– Не надо…
– Надо! Надо, Пати. Я хочу этого! Хочу, чтобы ты снова стала собой! Ты нужна нам всем. И флерсам твоим, и Тони, и Ники, и Венди… Всему этому городу, который собрался прятаться за тобой, сияющей. И мне, Пати, мне ты тоже нужна! Свет моей жизни, я должен знать, что ты сияешь. И если я могу тебе помочь, я помогу, хочешь ты того или нет.
«Рабская метка истончилась из-за моей слабости», – некстати подумалось мне.
– Куда тебе, Шон? – устало спросила я. – Я же видела – на тебе места живого нет.
– Найдётся. Что нужно делать? – спросил он у Стража.
Я опять плакала. Последние двое суток я только то и делаю, что злюсь и плачу. Злюсь на себя и слезами вывожу эту злость. И сейчас я страшно злилась на себя за то, что нет у меня сил встать, наорать на Шона и послать Стража куда подальше. Я приму эту жертву, приму, потому что я слаба. Но как я буду с этим жить? Благополучно выброшу из памяти? Ой, вряд ли. Всему есть предел.
Пока я лила слёзы, Страж и инкуб смотрели в глаза друг другу, будто общались, но нет – Отшельник заговорил вслух.
– Ты дашь мне кровь и согласишься на удвоение своего проклятия. Дважды в сутки ты будешь опустошаться. Не только в закатный час, но и в рассветный. Как только край солнца покажется из-за горизонта, ты опустеешь.
Шон дрогнул, в его глазах мелькнули страх и тоска, он перевёл взгляд на меня, а я зажмурилась. Нет, я не буду его ни о чём просить, даже безмолвно.
Он нежно коснулся мокрой от слёз щеки.
– Не бойся, Свет моей жизни, тебе не придётся видеть напоминание о своей слабости.
От удивления я широко раскрыла глаза.
– Ты сбежать собрался? Шон… Не делай хоть этого. Не надо. Мне ведь легко тебя наполнять…
Он улыбнулся тихой светлой улыбкой.
– Если подарок Уту выдержит ещё одно проклятие, я останусь, если нет – уйду. Если бы ты знала, как я счастлив сейчас, – глядя в глаза, он прижался щекой к правой ладошке. – Запомни, Свет моей жизни, это моё решение, и я воплощу его с радостью.
И он резко встал и сделал шаг к Стражу.
– Бери, – скомандовал он, подставляя шею.
Отшельник как-то буднично склонился и, аккуратно отворив кровь клыками, отпил, а после уставился немигающим взглядом в глаза Шону.
– Я согласен удвоить своё проклятие и опустошаться в рассветный час в обмен на то, чтобы Ненависть – Убийца Богов хранился в фамилиаре, а не в Пати Белой, создавшей-призвавшей его. Я соглашаюсь на это добровольно и ничего не жду от неё в ответ.
– Так будет. Свершите обмен.
Кения ткнулся мне в руку и с силой потёрся, заламывая большое ушко.
Пребывая в каком-то ступоре, я мысленно спросила фамилиара:
«Ты готов?»
Он согласно мурлыкнул в ответ.
«Выходи! – скомандовала я стилету. – Спи в фамилиаре!»
Стилет-ненависть попытался сопротивляться: попробовал наслать страх и неуверенность. Но, не знаю, почему, на меня это не подействовало: эмоции были какими-то чужими. А моей собственной была только досада. Досада на всё.
«Ты часть меня, – обратилась я к стилету, – и фамилиар – часть меня. Быть вам вместе и всегда рядом со мной». И я вытолкнула его на поверхность, он оказался в моей руке. Я поднесла абсолютно чёрный, без бликов, стилет к такой же бархатно-чёрной груди кота и плашмя вдавила. Оружие скрылось за мягким мехом. И Кения сузил глаза, будто прислушиваясь.
– Твоя очередь, – обратился Страж к Шону.
Мы встретились с инкубом взглядом…
– Да… Принимаю… – с извиняющейся улыбкой произнёс он.
И… Извинялся он за то, что мне придётся увидеть.
Его тело потекло, он вдруг остался без одежды и стал превращаться в то невысокое существо из сна… Вокруг него заклубились серые тени, и я почувствовала, что не могу ни отвести взгляд, ни проронить ни звука. А Тени – тоже Стражи, но другие, вроде того, из подвала, уже работали вовсю. Сказать, что Шону было больно – значит, ничего не сказать. На нём и так было не одно орудие пытки, и так любое движение причиняло боль, но Тени изобрели что-то ещё; воспользовавшись его живучестью, они протыкали его насквозь, протягивали и соединяли цепи… Казалось, они не оставили ни единой целой кости, ни единой не порванной мышцы…
Не знаю, сколько длилась эта пытка, но, наконец, они ушли. Шона отпустили в забытьё, а я смогла моргнуть и пошевелить глазами.
Невидящим взглядом я уставилась в окно.
Никогда мне этого не забыть. Никогда.
И если Шон уйдёт, будет только хуже.
Что я наделала?

На подоконнике показалась нога в стоптанном ботинке, а потом, продолжая цепляться за стену, и сам обладатель обувки – нищий грязный старик. Он встал на узком подоконнике, вжимаясь в стекло, и сложил руки вокруг глаз, чтобы лучше видеть, что внутри. Он смотрел на меня, а я на него. Вдруг он чуть развёл руки и пошевелил всеми пальцами, а потом показал куда-то внутрь… на меня, что ли.
Я сидела в ступоре.
Видя, что я не понимаю, он активнее помахал ладонями и снова уставился в надежде, что до меня дойдёт.
Потом ещё раз помахал руками около лица, скалясь щербатым ртом, и вдруг дёрнул головой вбок, глядя как бы на небо, и попытался посвистеть.
Его увидел Страж. Отчего-то об этом я догадалась сразу.
Руки… Руки. Будущее в моих руках.
Я опустила взгляд на свои руки. Теперь они уже не отличались одна от другой.
Не ловушка. Узел. Экзамен.
Соскользнув вниз, я легла сверху на так и не ставшее прежним тело Шона и в поцелуе отдала всё, что было.

Песок. Опять повсюду безжизненный песок.
Я на Шоне лицом к лицу и отчётливо вижу, что же натворили Тени.
– Я не знал, что может быть настолько хуже, – неразборчиво прошептал он. Нежные подвижные губы проткнуты злым железом, длинные ноздри, похожие на прорези в скрипке, изуродованы скобами…
– Потерпи, я всё сниму. Ты только потерпи.
– Нет! Нельзя! – дёрнулся он. – Они расторгнут сделку.
– Нет, Шон, не расторгнут. Будущее в моих руках. И этими руками я могу тебя освободить. Верь мне.
– Нет-нет-нет! Свет мой, нельзя… Не давай мне надежды…
Он плакал, боясь поверить мне.
– Верь мне. Просто верь мне. Ты веришь, что я сильнее тебя?
– Да, – тихо прошептал он.
– Что в чём-то умнее?
– Да.
– Доверься, и я сниму это. Будет больно, но ты потерпи.
Железо жглось, как раскалённое, гвозди из ушей и губ я вынула довольно легко – ничего не пришлось вырывать, но пальцы мои уже все были в ожогах. Как быть с ноздрями, я не знала; потом рассмотрела, что скобы можно подцепить и разогнуть, и сделала это, используя уже вынутое. Наконец, его лицо стало таким же, как при нашей первой встрече, только в кровоточащих шрамах, но это лишь десятая часть работы, если не меньше.
– Твои руки не заживут до следующего новолуния.
И я подскочила на месте. Отшельнику снова удалось меня напугать. Он стоял над нами, как всегда, спокойный и усталый.
– Думаешь, меня это напугает? – с сарказмом поинтересовалась я.
– Нет. Но знать ты должна: боль не стихнет ни на мгновение.
Вот от этих слов меня тряхнуло, но уж лучше я месяц буду по полу кататься, чем всю жизнь знать, что струсила и сгубила того, кто принёс себя в жертву ради меня.
– Твоих сил не хватит, чтобы вынуть всё, – продолжил Страж, присаживаясь на корточки.
Я внимательно посмотрела на него – уже начала привыкать, что он ничего не говорит просто так.
Закрыв глаза, я задумалась, как заставить Шона помочь мне, как заставить его поверить, что он достоин нормальной жизни и уже отстрадал своё.
Отвернувшись от Стража и постаравшись забыть о его пристальном взгляде и чтении мыслей, я обратилась к инкубу.
– Шон, ты помнишь, когда впервые ослушался своего господина, выполнил приказ по слову, но не по духу?
– Не знаю…
– Припомни.
– Девушка, почти девочка… не боялась меня, глупенькая. Она вообще никого не боялась… Сумасшедшая. Она надоела хозяину, надоело её постоянное сопротивление, и он отдал её мне со словами «Убей её. Надоела». Я развёл огромный костёр, и она бросилась в него, так она получила новое перерождение. Она хорошо умерла, но хозяин не этого хотел. Он хотел, чтобы я её выпил, и был страшно зол на меня. Не хотел, чтобы её душа перерождалась.
– Давно это было? – спросила я, отвинчивая очередную гайку. Мне казалось, что протыкавшие его тело штыри были наглухо закреплены заклёпками, но это оказались гайки, которые можно было отвинтить, а затем вынуть штырь. Отчего-то я была уверена, что именно присутствие Отшельника превращает несъёмные заклёпки в отвинчивающиеся гайки.
– Давно… Прошло лишь несколько лет, как Уту сделал подарок.
– Кого следующего ты спас?
– Спас?
– Ну да. Ради кого ты вновь обошёл рабскую печать?
– Не помню…
– Вспомни.
– Меня послали убить одного… вождя-воина. Он мешал, и хозяин хотел его душу. А я убил его в бою, он умер с оружием в руках.
– И тебе снова задали трёпку.
– Да…
– А кого первого ты высвободил? Ну так, как Ники.
– Ники первая.
– Ой ли? А из лап вампов людей вынимал?
– Да… Да. Они захватили юношу, но он веровал. Они держали его у себя, мучили и искушали в надежде, что он потускнеет и станет пригоден в пищу. Развлекались. Но мы их перебили и зашли в днёвку… и нашли его. И отпустили. Он монахом стал. Дал обет молчания.
Потом последовала ещё одна история, и ещё одна. Я вынула все штыри, которыми его проткнули Тени, но осталась «сбруя», казалось, вросшая в него.
– Шон, – я взяла его лицо в ладони. – Ты давно искупил свою вину.
Его зрачки расширились…
– Страж не мешает мне освобождать тебя. Не запрещает.
Шон бросил полубезумный взгляд на Стража, будто только сейчас понял, что тот здесь.
– Это… правда? – спросил он его. И Отшельник устало пожал плечами: мол, решать тебе, а не мне.
Шон перевёл взгляд на меня.
– Это правда, – поклялась я.
Его рука потянулась к пряжкам, которых не было ещё минуту назад. Увидев их, я бросилась расстёгивать. Пальцы так болели, что не слушались. Разозлившись на эту свою слабость, я смогла собраться с силами и расстегнула все. Мерзость с окровавленными шипами упала на песок.
Шон замер в ступоре, не веря в происходящее.
«Это ещё не всё», – подумала я.
– Брат мой, стань вровень со мной.
И тело Шона потянулось ввысь, пока мы не замерли глаза в глаза.
– Будь моей защитой и моим копьём.
– Я твой без остатка. Отныне и вовеки.
– Так будет, – скрепил клятву Страж.
И вдруг пустыня сменилась клубами серого тумана.
– Мы умираем? – спросила я Отшельника.
– Ещё нет, но надо поторопиться.
Моих ног коснулось что-то пушистое, но холодное. Кения.
– Что ты хочешь за то, чтобы донести нас до флерсов и Эльвисы? – спросил Шон.
Страж посмотрел в глаза мне, потом Шону.
– Хочу, чтобы Пати пополнила мои запасы кофе, – произнёс он с еле заметным намёком на улыбку.
Мы с инкубом переглянулись.
– Хорошо, – ответила я, и Страж сделал шаг навстречу.
«Ой, а сделки ведь скрепляются», – успела подумать я, глядя в приближающиеся жёлтые глаза.
Больно почти не было, он аккуратно царапнул клыками мне губу и слизал кровь.
– Если захочешь облегчить муки – зови, – тихо проронил он, а потом, схватив нас с Шоном, как два мешка, под мышки, сорвался вверх.
«Кения!» – успела испугаться я. Но фамилиар вдруг оказался у меня на груди, ему явно нравился полёт, он довольно щурился.
Мы летели в сером сумраке, и страха не было. Одной рукой придерживая Кению, вторую я протянула Шону. Он тоже не переживал, верил, что нас спасут.
Вдруг полёт оборвался, Страж поставил нас на ноги и, сделав шаг назад, исчез в клубах тумана.
Я выпала в реальность, поняв, что безвольно лежу в сильных руках Тони, рядом Венди заносила в дом Шона, кряхтя: «Чего он тяжёлый такой, он ведь пустой…»
А дальше мной занялись Лиан и Пижма, Шоном – Эльвиса и Венди. И рассвет мы встретили, как двое тяжелобольных – в окружении любящих и заботливых родственников. Шон никого не видел, кроме меня, если и отводил взгляд, то на мгновение. Это здорово нервировало Эльвису, ведь она очень помогла ему, а он никак этого не оценил.
Пришлось мне поблагодарить её за Шона, но это её не смягчило. Импульсивная красная не сдержалась и немного раздражённо спросила:
– Что произошло? Что произошло между вами?
– Я больше не инкуб, – произнёс Шон, и все молча уставились на нас двоих.
– Свет моей жизни сняла с меня проклятие. Подарила жизнь, – объяснил он.
Все с каким-то благоговейным ужасом воззрились на меня, и только Эльвиса фыркнула: «Да не может этого быть».
Она подошла к Шону и, закрыв глаза, начала его ощупывать, как это делают слепые, когда знакомятся.
– Новые шрамы, – горько и неодобрительно констатировала она, её руки спустились на плечи и ещё ниже и нервно запорхали, не находя «сбруи».
– Не может быть! – она широко распахнула глаза.
– У меня пальцы болят, – это вышло куда жалостливее, чем мне хотелось бы.
– Что ты отдала взамен? – Лиан моментально встал на грань истерики.
– Ничего, – твёрдо ответила я. – У меня было право его освободить, и я им воспользовалась. Месяц будут болеть обожжённые пальцы. И всё.
– У тебя было право его освободить? – переспросила Эльвиса и поёжилась. – И вас принёс Высший Демон…
– Он не демон, он Страж.
Пришлось рассказывать всё с самого начала, с подвала, где Тень терзала Шона всего пару дней назад.
Когда я закончила тем, что Страж донёс нас до дома в обмен на кофе, Эльвиса проронила:
– Не кофе ему нужно. Опять какую-нибудь пакость-экзамен устроит.
– Пусть устраивает, – улыбнулась я, улыбка вышла кривой, пальцы болели так, что хотелось тихонько плакать.
– Эльвиса, будь мне другом, – как-то по-детски и беззащитно попросила я. – Ты сможешь?
Она улыбнулась с материнской нежностью.
– Да уж как-нибудь переживу присутствие под боком одного неблагодарного засранца. Я рада быть тебе другом, Пати.



Создание сайта Aviva

Связь с администратором